Он смотрит на меня, будто сомневаясь, продолжать или нет.

– И что же? – подбадриваю его я, чувствуя, что во мне растет интерес.

Его грустные близорукие глаза наполняются безграничным простодушием.

– А то, мой юный друг, что я провел в больнице два месяца и вернулся домой сегодня утром. По дороге сюда я заехал взять моих друзей, – добавляет он, показывая на кошек. – Мы радостные приезжаем домой, я вхожу, и тут же меня кое-что удивляет...

– Что? – каркаю я.

Он поднимает руку, как когда-то в классе, когда хотел добиться тишины.

– Меня смутило нечто неуловимое.

– Что? – квакаю я, надеясь, что лягушачий язык будет доходчивее вороньего.

– Тик-так, – отвечает он.

– Бомба? – с надеждой спрашиваю я. Кончики его пальцев, высовывающиеся из манжет, нервно стучат по столу.

– Нет. Часы!

Он мне показывает на маленькие нефшательские часы, стоящие на камине.

– Ну и что? – блею я.

В его взгляде появляется сочувствие.

– Вы служите в полиции, и такой необычный факт не вызывает у вас удивления? – смеется Морпьон.

– А что в нем необычного?

– Эти часы надо заводить раз в неделю. Моя квартира оставалась запертой два месяца Когда я вернулся, часы шли...

– Вы полагаете, что кто-то проник в квартиру в ваше отсутствие?

– Все говорит об этом. У вас есть другое объяснение?

– Может быть, – отвечаю я. – Предположите, что ваши часы стали после вашего отъезда, а при вашем возвращении снова пошли.

Он пожимает хилыми плечами.

– Мой юный друг, вы усомнились в надежности швейцарских часов, а я начинаю сомневаться в проницательности нашей полиции. Значит, вы воображаете, что мои часики перестают ходить, едва я повернусь к ним спиной, чтобы снова затикать, как только я вхожу в дверь? Очень смешно!

Морпьон начинает мне действовать на нервы своей иронией.